Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Константин Дмитриевич Бальмонт

(Без переводов)

 

Смертью - смерть

Прочь да отступят видения И привиденья ночей! Св. Амвросий Я видел сон, не все в нем было сном, Воскликнул Байрон в черное мгновенье. Зажженный тем же сумрачным огнем, Я расскажу, по силе разуменья, Свой сон,- он тоже не был только сном. И вас прося о милости вниманья, Незримые союзники мои, Лишь вам я отдаю завоеванье, Исполненное мудростью Змеи. Но слушайте мое повествованье. Мне грезилась безмерная страна, Которая была когда-то Раем; Она судьбой нам всем была дана, Мы все ее, хотя отчасти, знаем, Но та страна проклятью предана. Ее концы, незримые вначале, Как стены обозначилися мне, И видел я, как, полные печали, Дрожанья звезд в небесной вышине, Свой смысл поняв, навеки отзвучали. И новое предстало предо мной. Небесный свод, как потолок, стал низким; Украшенной игрушечной Луной Он сделался до отвращенья близким, И точно очертился круг земной. Над этой ямой, вогнутой и грязной, Те сонмы звезд, что я всегда любил, Дымилися, в игре однообразной, Как огоньки, что бродят меж могил, Как хлопья пакли, массой безобразной. На самой отдаленной полосе, Что не была достаточно далекой, Толпились дети, юноши - и все Толклись на месте в горести глубокой, Томилися, как белка в колесе. Но мир Земли и сочетаний звездных, С роскошеством дымящихся огней, Достойным балаганов затрапезных, Все делался угрюмей и тесней, Бросая тень от стен до стен железных. Стеснилося дыхание у всех, Но многие еще просвета ждали И, стоя в склепе дедовских утех, Друг друга в чадном дыме не видали, И с уст иных срывался дикий смех. Но, наконец, всем в Мире стало ясно, Что замкнут Мир, что он известен весь, Что как желать не быть собой - напрасно, Так наше Там - всегда и всюду Здесь, И Небо над самим собой не властно. Я слышал вопли: "Кто поможет? Кто?" Но кто же мог быть сильным между нами! Повторный крик звучал: "Не то! Не то!" Ничто смеялось, сжавшись, за стенами,- Все сморщенное страшное Ничто! И вот уж стены сдвинулись так тесно, Что груда этих стиснутых рабов, В чудовище одно слилась чудесно, С безумным сонмом ликов и голов, Одно в своем различьи повсеместно. Измучен в подневольной тесноте, С чудовищной Змеею липко скован, Дрожа от омерзенья к духоте, Я чувствовал, что ум мой, заколдован, Что нет конца уродливой мечте. Вдруг, в ужасе, незнаемом дотоле, Я превратился в главный лик Змеи, И Мир - был мой, я - у себя в неволе. О, слушайте, союзники мои, Что сделал я в невыразимой боли! Все было серно-иссиня-желто. Я развернул мерцающие звенья, И, Мир порвав, сам вспыхнул,- но за то, Горя и задыхаясь от мученья, Я умертвил ужасное Ничто. Как сонный мрак пред властию рассвета, Как облако пред чарою ветров, Вселенная, бессмертием одета, Раздвинулась до самых берегов, И смыла их - и дальше - в море Света. Вновь манит Мир безвестной глубиной, Нет больше стен, нет сказки жалко-скудной, И я не Змей, уродливо-больной, Я - Люцифер небесно-изумрудный, В Безбрежности, освобожденной мной.