Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Евгений Абрамович Баратынский

 

Дядьке-итальянцу

Беглец Италии, Жьячинто, дядька мой, Янтарный виноград, лимон её златой Тревожно бросивший, корыстью уязвленный, И в край, суровый край, снегами покровенный, Приставший с выбором загадочных картин, Где чтоото различал и видел ты один! Прости наш здравый смысл, прости, мы та из наций, Где брату вашему всех меньше спекуляций. Никто их не купил. Вздохнув, оставил ты В глушь севера тебя привлекшие мечты; Зато воскрес в тебе сей ум, на всё пригодный, Твой итальянский ум, и с нашим очень сходный! Ты счастлив был, когда тебе коеечто дал Почтенный, для тебя богатый генерал, Чтоб, в силу строгого с тобою договора, Имел я благодать нерусского надзора. Благодаря богов, с тобой за этим вслед Друг другу не были мы чужды двадцать лет. Москва нас приняла, расставшихся с деревней. Ты был вожатый мой в столице нашей древней. Всех макаронщиков тогда узнал я в ней, Ментора моего полуденных друзей. Увы! оставив там могилу дорогую, Опять увидели мы вотчину степную, Где волею небес узнал я бытие, О сын Авзонии, для бурь, как ты свое, Но где, хотя вдали твоей отчизны знойной, Ты мирный кров обрёл, а позже гроб спокойный. Ты полюбил тебя призревшую семью И, с жизнию её сливая жизнь свою, Её событьями в глуши чужого края Былого своего преданья заглушая, Безропотно сносил морозы наших зим; В наш краткий летний жар тобою был любим Овраг под сению дубов прохладовейных. Участник наших слёз и праздников семейных, В дни траура главой седой ты поникал, Но ускорял шаги и членами дрожал, Как в утро зимнее порой, с пределов света, Питомца твоего, недавнего корнета, К коленам матери кибитка принесёт И скорбный взор её минутно оживёт. Но что! радушному пределу благодарный, Нет! ты не забывал отчизны лучезарной! Везувий, Колизей, грот Капри, храм Петра Имел ты на устах от утра до утра, Именовал ты нам и принцев и прелатов Земли, где зрел, дивясь, суворовских солдатов, Входящих вопреки тех пламенных часов, Что, по твоим словам, со стогнов гонят псов, В густой пыли побед, в грозе небритых бород, Рядами стройными в классический твой город; Земли, где год спустя тебе предстал и он, Тогда Буонапарт, потом Наполеон, Минутный царь царей, но дивный кондотьери, Уж зиждущий свои гигантские потери. Скрывая власти глад, тогда морочил вас Он звонкой пустотой революцьонных фраз. Народ ему зажёг приветственные плошки; Но ты, ты не забыл серебряные ложки, Которые, среди блестящих общих грёз, Ты контрибуции назначенной принёс; Едва ты узнику печальному британца Простил военную систему корсиканца. Что на твоем веку, то ль благо, то ли зло, Возникло, при тебе — в преданье перешло: В альпийских молниях, приемлемый опалой, Свой ратоборный дух, на битвы не усталый, В картечи эпиграмм Суворов испустил. Злодей твой на скале пустынной опочил; Ты сам глаза сомкнул, когда мирские сети Уж поняли тобой взлелеянные дети; Когда, свидетели превратностей земли, Они глубокий взор уставить уж могли, Забвенья чуждые за жизненною чашей, На итальянский гроб в ограде церкви нашей. А я, я, с памятью живых твоих речей, Увидел роскоши Италии твоей! Во славе солнечной Неаполь твой нагорный, В парах пурпуровых и в зелени узорной, Неувядаемой,— амфитеатр дворцов Над яркой пеленой лазоревых валов; И Цицеронов дом, и злачную пещеру, Священную поднесь Камены суеверу, Где спит великий прах властителя стихов, Того, кто в сей земле волканов и цветов, И ужасов, и нег взлелеял эпопею, Где в мраки Тенара открыл он путь Энею, Явил его очам чудесный сад утех, Обитель сладкую теней блаженных тех, Что, крепки в опытах земного треволненья, Сподобились вкусить эфирных струй забвенья. Неаполь! До него среди садов твоих Сердца мятежные отыскивали их. Сквозь занавес веков ещё здесь помнят виллы Приюты отдыхов и Мария и Силлы. И кто, бесчувственный, среди твоих красот Не жаждал в их раю обресть навес иль грот, Где б скрылся, не на час, как эти полубоги, Здесь Лету пившие, чтоб крепнуть для тревоги, Но чтоб незримо слить в безмыслии златом Сон неги сладостной с последним, вечным сном. И в сей Италии, где всё — каскады, розы, Мелезы, тополи и даже эти лозы, Чей безымянный лист так преданно обник Давно из божества разжалованный лик, Потом с чела его повиснул полусонно,— Всё беззаботному блаженству благосклонно, Ужиться ты не мог и, помня сладкий юг, Дух предал строгому дыханью наших вьюг, Не сетуя о том, что за пределы мира Он улететь бы мог на крылиях зефира! О тайны душ! Меж тем как сумрачный поэт, Дитя Британии, влачивший столько лет По знойным берегам груди своей отравы, У миртов, у олив, у моря и у лавы, Молил рассеянья от думы роковой, Владеющей его измученной душой,— Напрасно! (Уст его, как древле уст Тантала, Струя желанная насмешливо бежала). Мир сердцу твоему дал пасмурный навес Метелью полгода скрываемых небес, Отчизна тощих мхов, степей и древ иглистых! О, спи! безгрёзно спи в пределах наших льдистых! Лелей поосвоему твой подземельный сон, Наш бурнодышащий, полночный аквилон, Не хуже веющий забвеньем и покоем, Чем вздохи южные с душистым их упоем!