Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Саша Чёрный

 

Игрушки

I У Тучкова моста жил художник, Бородато-пухлое дитя. Свежий и румяный, как пирожник, Целый день работал он свистя: Медь травил шипящей кислотою, Затирал на досках пемзой фон, А потом, упершись в пол пятою, Налегал на пресс, как грузный слон. Зимний ветер хныкал из-под вьюшки. Вдоль лазурно-снежного окна В ряд стояли русские игрушки — Сказочная, пестрая страна: Злой Щелкун с башкою вроде брюквы, Колченогий в яблоках конек, Ванька-встанька с пузом ярче клюквы И олифой пахнущий гусек. В уголке медведь и мужичонка В наковальню били обухом, А Матрешка, наглая бабенка, Распускала юбки кораблем… Разложивши влажные офорты, Отдыхал художник у окна: Щелкуна пощелкает в ботфорты, Попищит собачкой. Тишина… Пыль обдует с глиняных свистулек, Двухголовой утке свистнет в зад, Передвинет липовых бабулек И зевнет, задрав плечо назад. Поплывет весна перед глазами — Пензенская ярмарка, ларьки, Крестный ход, поддевки с образами И гармонь, и знойные платки… За окном декабрь. Вся даль — в закате. Спит Нева под снежною фатой. Между рам, средь гаруса на вате, Янтареет рюмка с кислотой. Тихо снял с гвоздя художник бурку — Синей стужей тянет из окна — И пошел растапливать печурку, Чтоб сварить с корицею вина. II Праздник был. Среди пустой мансарды На столе дремало деревцо. Наклонясь, тучковский Леонардо Спрятал в елку круглое лицо… У подножья разложил игрушки. На парче, сверкавшей полосой, Ром, кутья, румяные ватрушки И тарелки с чайной колбасой. В двери лупят кулаками гости — Волосатый, радостный народ. Сбросив в угол шапки, шубы, трости, Завели вкруг елки хоровод… Пели хором «Из страны далекой», Чокались с игрушками, рыча. На комоде в рюмке одинокой Оплывала толстая свеча. Звезды млели за окном невинно, Рождество плыло над синевой… Щелкуна раскрасили кармином, А Матрешку пичкали халвой. Ваньку-встаньку выпороли елкой, Окунули с головой в бокал, Вбили в пуп огромную иголку, Но злодей назло опять вставал. Быть все время взрослыми нелепо: Завернувшись в скатерть, гость-горняк Уверял знакомых: «Я Мазепа!» Но они кричали: «Ты дурак!» А потом, схватив конька в объятья, Взлез хозяин, сняв пиджак, на печь И сказал, что так как люди братья, То игрушки нечего беречь! Раздарил друзьям свое богатство, Грузно слез, лег на пол и застыл, А слегка упившееся братство Над усопшим спело: «Кто б он был?..» Одному тогда досталась утка Со свистком под глиняным хвостом. Дунешь в хвост, и жалобная дудка Спрашивает тихо: «Где мой дом?» III На резной берлинской этажерке У окна чужих сокровищ ряд: Сладкий гном в фарфоровой пещерке, Экипаж с семейством поросят, Мопс из ваты… Помесь льва с барашком В золотой фаянсовой траве, Бонбоньерка в виде дамской ляжки И Валькирия с копилкой в голове… Скучно русской глиняной игрушке На салфетке вязаной торчать: Справа две булавочных подушки, Слева козлоногая печать. Тишина. Часы солидно дышат, На стене поблекшие рога. За стеклом ребром взбегает крыша. Чахлый снег и фонарей дуга. У окна застыл чудак в тужурке. Проплывает прошлое, как миф: Май — Ромны — галдеж хохлушек юрких, В гуще свиток пестротканый лиф… Вдоль стекла ползут бессильно хлопья, И миражи тают и плывут: Лес оглобель поднял к солнцу копья, Гам, волы, беспечный праздный люд. Здесь — копною серые макитры, Там — ободья желтые в пыли. За рекой курганы, словно митры, Над зеленой степью спят вдали. Выступают гуси вдоль дороги Белою горластой полосой… И дитя у хаты на пороге, И барвинок, сбрызнутый росой… Обернулся… Газ, рога, обои. Взял игрушку милую в ладонь: Хвост отбит, свисток шипит и воет,— Все, что спас он в злые дни погонь. Ночь гудит. Часы кряхтят лениво. Сотни лет прошли над головой… Не она ль, блестя в стекле поливой, Там в окне стояла над Невой?