Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Саша Чёрный

 

Оазис

Они войдут в сады эдемские, по которым текут реки: там для них все, чего ни захотят. Коран, гл. 16, ст. 33 Когда душа мрачна, как гроб, И жизнь свелась к краюхе хлеба, Невольно подымаешь лоб На светлый зов бродяги Феба,—     И смех, волшебный алкоголь,     Наперекор земному аду,     Звеня, укачивает боль,     Как волны мертвую наяду… Любой зеленый летний день, Домишко, елка у оврага, Добряк-приятель, зной и тень — Волнуют небывалой сагой…     Сядь, Муза, вот тебе канва,—     Распутай все шелка и гарус,     И пусть беспечные слова     Заткут узором вольный парус! ……………………………………… Матвей Степаныч, адвокат, Владелец хутора под Вильно, Изящно выгнув торс назад, Сказал с улыбкою умильной:     «Ну что ж, задумчивый поэт,     Махнем-ка к тетушке на хутор?     Там воздух сладок, как шербет,     Там есть и сыр, и хлеб, и буттер…» И вот пошли. Плывут поля… Гудит веселый столб букашек. Как паруса вдоль корабля, Надулись пазухи рубашек.     Бормочет пьяный ветерок,     От елок тянет скипидаром.     Степаныч жарит сквозь песок,     А я за ним плетусь омаром. Пришли! Внизу звенит река Живой и синенькой полоской. Вверху с ужимкой старика Присел на горке домик плоский.     На кухне тетушка стучит.     В столовой солнце — древний пращур…     Матвей Степаныч ест, как кит,     А я, как допотопный ящур! Еда — не майский горизонт И не лобзание русалки, Но без еды и сам Бальмонт В неделю станет тоньше палки…     Господь дал зубы нам и пасть     (Но, к сожаленью, мало пищи),—     За целый тощий месяц всласть     Наелись мы по голенище!.. Ведро парного молока! Горшок смоленской жирной каши, Бедро соленого быка И две лоханки простокваши!!!     Набив фундамент, адвокат     Идет, икая, на крылечко.     Я сзади, выпучив фасад,     Как растопыренная печка. Перед крыльцом свирепый пес Раскрыл зловеще глазенапы, Но вдруг раздумал, поднял нос И положил на грудь мне лапы.     Сирень, как дьявол, расцвела!     Глотаю воздух жадной глоткой.     Над носом дзыкает пчела,     И машет липа мощной щеткой. Пошли в лесок и сели в тень. Степаныч сунул в рот былинку, Надвинул шляпу набекрень И затянул свою волынку:     «Интеллигентный блудный сын,     К сосцам земли припал я снова…     Как жук, взобравшийся на тын,     Душа в лазурь лететь готова! Старик Руссо вполне был прав: Рок горожан ужасно тяжек… Как славно средь коров и трав Дня три прошляться без подтяжек!     Поесть, поспать, пойти в поля,     Присесть с пастушкой возле ели…     Земля! Да здравствует земля!..     Какого черта, в самом деле!..» «Какой, вздохнул я, там Руссо! Здесь — хутор, в городе — клиенты. Лицо, как круглое серсо… Бывают, брат, милей моменты:     Пиджак редеет, как вуаль,     В желудке — совестно поведать…»     Племянник, пасть уставив вдаль,     Орет нам издали: «О-бе-дать!» Опять едим! О, суп с лапшой, Весь в жирных глазках, желтый, пылкий… На стул трехногий сев пашой, Степаныч ест, как молотилка…     «Что слышно в городе?» — «Угу».     Напрасно тетушка спросила:     Кто примостился к пирогу,     Тот лаконичен, как могила… В гостиной — рыхлая софа, На дне софы — живот и пятки. Дымится трубочка. Лафа! Синьор, уснули? — Взятки гладки.     Как морж, храпит мой визави,     На лбу колышется газета,     И мухи в бешенстве любви,     Жужжа, флиртуют вдоль жилета. На стенке в бусах и чадре Висит грудастый бюст Тамары. Запели пилы на дворе, Душа напевнее гитары…     Шуршат страницы под рукой:     «Война и мир», «Новейший сонник».     Слежу, прильнув к столу щекой,     Как едет в небо подоконник… Но вот в стекло ползет закат, Краснея, словно алкоголик. В столовой мисками стучат… Не обойтись, увы, без колик!     Кряхтя, приятель мой встает,     Ворчит спросонья заклинанья     И долго смотрит на живот,     Как Чингисхана изваянье. Хлопочет тетушка опять И начиняет нас, как уток. Вдвоем пудов, пожалуй, с пять Съедим мы здесь в теченье суток!     «Матвей, дай гостю бурачков»…     Трещат все швы! Жую, как пьяный,—     А сон, знай, мажет вдоль зрачков     Тягучим клейстером нирваны. Племянник Степа, свесив зоб, Сопит и тычет гвоздь в винтовку. Лень встать, а то как ахнет в лоб, Так будешь к празднику с обновкой…     Клокочет толстый самовар.     Внутри — четыре круглых рожи…     Зудит, как муха, сонный пар.     Внизу рычит ночной прохожий. Бросаем «Ниву» к псам под стол,— Пред тетушкой склоняем шею И, зверски вдавливая пол, Плетемся к старичку Морфею.     Увы, ужасный диссонанс!     О, где перо Торквато Тассо?!     Мильоны блох, прервав свой транс,     Вонзились сразу в наше мясо… На чреве, бедрах и боках Мы били их, как львов в Сахаре! Крутили яростно в перстах, На свечке жгли… Какие твари!..     Мой друг в рубашке на полу     Сидел бледнее туберозы     И принимал, гремя хулу,     Невероятнейшие позы… Едва к рассвету замер бой. Вокруг кольцом белье мерцало. Лохматый, сонный и рябой, Я влез с башкой под одеяло     И слышал, как, во сне бурля,     Степаныч ерзал по постели:     «Земля! Да здравствует земля!     Какого черта, в самом деле!»…