Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Саша Чёрный

 

Семь чудес

Об этом не пишут в передовицах И лекций об этом никто не читает,— Как липы трепещут на солнечных спицах, Как вдумчивый дрозд по поляне шагает… А может быть, это всего важнее: И липы, и дрозд, и жук на ладони, И пес, летящий козлом вдоль аллеи, И я — в подтяжках на липовом фоне. С почтительной скорбью глаза закрываю И вновь обращаюсь к Господу Богу: Зачем ты к такому простому раю Закрыл для нас навсегда дорогу? Зачем не могу я качаться на ветке, Питаяся листьями, светом, росою, И должен, потея в квартирной клетке, Насущный хлеб жевать с колбасою? Какое мне дело до предка Адама, И что мне до Евы с ее поведеньем? Их детский грех, их нелепая драма Какое имеют ко мне отношенье? И вот однако лишь раз в неделю Могу удирать я в медонскую чащу… Шесть дней, как Каин, брожу вдоль панели, Томлюсь и на стены глаза таращу. Зато сегодня десница Господня Наполнила день мой светом и миром,— Семь светлых чудес я видел сегодня, И первое чудо — встреча с банкиром: На тихой опушке, согнувши ляжки, Пыхтел он, склонясь у своей машины, И кротко срывал охапки ромашки, Растущей кольцом у передней шины. Второе чудо было послаще… Кусты бузины зашипели налево И вдруг из дремучей таинственной чащи Ко мне подошла трехлетняя дева: Шнурок у нее развязался на ножке,— А мать уснула вдали на поляне. Я так был тронут доверием крошки, Что справился с ножкой не хуже няни… Я третьего чуда не понял сначала… О, запах знакомый — шербет и малага! Раскинув кудрявым дождем опахала, Акация буйно цвела у оврага. И вот в душе распахнулась завеса: Над морем город встал облаком тонким, И вдруг я вспомнил, Одесса, Одесса, Как эту акацию ел я ребенком. Четвертое чудо меня умилило… Под липой читал эмигрант «Возрожденье», А рядом сосед, бородатый верзила, Уставил в «Последние новости» зренье. Потом они мирно сложили газеты И чокнулись дружно пунцовой вишневкой, И ели, как добрые братья, котлеты, И липа качала над ними головкой. А пятое чудо, как факел из мрака, Склонилось в лесу к моему изголовью: Ко мне подбежала чужая собака И долго меня изучала с любовью,— Меня, — не мои бутерброды, конечно… И вдруг меня в нос бескорыстно лизнула И скрылась, тряхнувши ушами беспечно, Как райская гостья, как пуля из дула… Но чудо шестое — иного порядка,— Не верил глазам я своим… Неужели?! Под старой жестянкой лежали перчатки,— Я здесь их посеял на прошлой неделе… Перчатки! Прильнув к травянистому ложу, Букашек и мусор с них счистил я палкой И долго разглаживал смятую кожу, Которая пахла гнилою русалкой. Последнее чудо мелькнуло сквозь ветки И, фыркая, стало, как лист, предо мною: Знакомый наборщик на мотоциклетке Пристроил меня за своею спиною… И мчался в Париж я, счастливый и сонный, Закатное солнце сверкало мечами, И бешеный ветер, дурак беспардонный, Мой шарф, словно крылья, трепал за плечами.