Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

Реклама:  изготовление конвертов с логотипом
 

Булат Oкуджава

Стихи и песни

 

Руиспири

1 Красноватой коры красота. Черепичина кровель. Мха короста. И Гомборская высота, ястребиной крапленая кровью. Все так просто! Предзакатные тени тихи. В руиспирском духане духанщик -- счастливый обманщик -- в десятом стакане мои воспевает грехи. Виноградным вином я не брезгую, я не брезглив. Он хохочет: он не верит мне трезвому, и беседовать так, не в разлив, он не хочет. Пью и эдак и так, натощак, неумело и скверно... (До ближайших писак -- с полстолетья, наверно). Прислонившись спиной к жерновам, он как будто бы дразнится. Я учу его трезвым словам, учит он меня праздности. Я пытаюсь его усмирить, как придется, разумнее быть призываю... Учит он меня весело жить и смеется, бездонный свой рот разевая. Десять бочек пусты. Я не пьян. Но не вышло бы боком!. Он -- двухсотый стакан за мое красноречие: "С богом!.." Двадцать бочек лежат на дворе, совершенно пустые. На вечерней заре отношения очень простые. Сорок бочек лежат на дворе. Это мы их распили на вечерней заре на краю у села Руиспири! Все так правильно в этом краю, как в раю! Не его ли мы ищем? Я себя узнаю, потому что здесь воздух очищен. Все слова мной оставлены там, в городах, позабыты. Все обиды, словно досками окна в домах, позабиты. Все причуды (их там целые груды, словно горы немытой посуды побитой). Где-то там, свой покой сторожа, и велик, хоть и прожит, мой последний любимый ханжа до меня дотянуться не сможет. Нет земли. Вся земля -- между небом и мною. Остальное -- одни пустяки. И последний альпийский цветок, что не пробовал зноя, в городские не верит стихи... 2 ...По ущелью молочный туман проползает змеею. Я об этом кричу изумленно... Мне духанщик подносит туман (я не пьян) вместе с этой землею влюбленно. Я кричу про зарю. Он зарю мне на блюдце подносит, и взамен ничего он не просит. Я немею!.. Только сам ничего не дарю -- не умею. Он в ладонь мое сердце берет, он берет мою душу, как врач, осторожно... И при этом поет... Я не то чтобы трушу -- мне просто тревожно. -- Что? Зачем? Для чего? Почему?! -- Так кричу я. Но помощник его, словно фельдшер, к нему подбегает, танцуя. Из каких-то там недр извлекает он рыбу и зелень... Он по-дьявольски щедр и по-ангельски как-то рассеян. Сыплет зелень на сердце мое и на душу, с лихвою. А духанщик поет и качает своей головою, и лежат они: сердце, душа. Свежий ветер ущелий и речек между ними струится, шурша: лечит, лечит... 3 ...Не хочу уезжать. Наотрез. Чтобы снова томиться?.. Я как стеклышко трезв. И шашлык на мангале дымится. Но духанщик подносит мне рог (свой восторг выражает) и меня по-приятельски -- в бок, и трезвее, чем бог, вслед за мной -- на порог: провожает, и за счастье дорог тост последний свой провозглашает. 4 Спят земля, общепит и нарпит, и котлеты с лапшою... Лишь село Руиспири не спит, над моею врачуя душою. Где-то там, по земле, я хожу, обуянный огнем суеты и тщеславьем охвачен, как жаждой в пустыне... Но отсюда, как бог, я гляжу на себя самого с высоты и себе самому ничего не прощаю отныне. Никакого духана здесь нет. Ничего с вас не спросят, если даже мы что-нибудь скрыли от любви и от долга... Но, однако, пускай как на свет нас на эти высоты возносят наши белые крылья хотя б ненадолго. Возноситесь сюда иногда... Здесь колхозники очень щедры. Что -- пиры? Есть на свете важнее дары: в ранний час, когда ветер затих и затихли рассветные речи и рощи, поглядите отсюда на землю, на себя на самих -- сразу многое станет яснее и проще. 1965