Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Булат Oкуджава

Стихи и песни

 

Весна в октябре

Россия ...«Нужны ли звезды Российской империи? И есть ли смысл пробираться к Луне? Она не так далека, и теперь ее можно в трубу разглядеть вполне. Довольно исследований и поисков! Во всех этих выдумках кроется двойственность. России гораздо нужнее войско для обеспечения спокойствия. Вон студенты запретное перелистывают, крестьяне к поместьям упрямо крадутся... Наводнило империю социалистами, развелось поджигателей и вольнодумцев. А тут еще вздумали небо облазить...» И почерк монарший ложится, старателен: «Поменьше ученых и всяких фантазий, побольше казаков и прочих карателей». И вот, полосатые версты не меряя, пылила по трактам монаршая милость, во все уголки непокорной империи с клинком и нагайкой катилась, катилась. Россия, Россия, а сколько повыстрадано, лихая судьба завела на распутье. Тебя продавали цари и министры, тебя оболгали попы и Распутины, твой стон заглушали церковные оргии; и всё же, мечтая о светлом, о лучшем, Россия, Россия, считала ты, сколько их, твоих сыновей, в застенках замучено?.. Губерния По улицам города слухи бродили, гоня обывателей с теплых матрацев: учитель свихнувшийся выточил крылья, решил до Луны прямиком добираться. Не часто столкнешься с такими вещами. Опасная выдумка. Бред, не иначе... И вот засуетились мещане, высматривая, шепча и судача. И полз шепоток по дорогам окрестным, сквозь ставни сочился и в уши вползал он: «Что, ему в городе, что ли, тесно? Что, кренделей ему, что ли, мало? Луна, она вон где, она ведь не что-нибудь... Скажите, пожалуйста, экая птица! Да как это так — человек чтобы по небу! А что же ему на земле не сидится? Такого отцы И во сне-то не видели (не будь, эти страсти помянуты к вечеру)...» И он становился у них отравителем, бунтовщиком и фальшивомонетчиком. Вот он шагает, как будто нездешний, совсем одинокий, ненужный, незваный. Хозяева вслед ему смотрят насмешливо, и псы во дворах цепями позванивают. Лицом к лицу разговоры о вере, но воздух отравой пропитан насквозь. Его душило их лицемерие, тупость их и ленивая злость. И всё это вместе, дурманом опутанное, стеной окружало, давя и тревожа. Казалось, как будто сигнала лишь ждут они, чтоб разом наброситься и уничтожить. И можно ли было, печаль свою выплакав, легко и спокойно зарыться в дела?.. ...меня, человека сегодняшней выправки, поэзия в мир тот на миг завела. Мы с ним повстречались в далеком «когда-то», как будто влекло нас тропою единой, как будто свидетелем и секундантом я был приглашен на его поединок. А бой разгорался всё ярче, всё резче, но кровь не лилась, как бывало, рекою, и шпаги со звоном не перекрещивались, и гарью не пахло пороховою. Но шло наяву, а не в воображении, без передышки, с отменным упорством за годами годы — это сраженье, это бескровное единоборство. Враги... Беспощадная дикая стая. Он с детства знаком был с их злобой и спесью. Их каждый лабаз — что стена крепостная: попробуй — проникни, попробуй — пробейся. А звезды горели, дразня и поблескивая. Всё чаще и чаще томило сомненье: к чему тебе эта мечта, Циолковский? И кто твое дело поймет и оценит? Делиться сомненьем? Наивно и не с кем. Ну что ж, он готов и к насмешкам, и к битвам. Но жизнь заполнял, захлестывал дерзкий, безжалостный враг, именуемый бытом. За тонкой стеною жена, малыши. И горькою платой за долгие годы в кармане обидно звенели гроши — застывшие капли лишений и пота. И разве дойдешь до чего-то большого, когда и до малого версты не считаны, когда иссушил доходец грошовый — служба, белыми нитками шитая. Тупик?.. Ведь бывает, и чтоб без огласки, когда безысходность огнем распалит, холодные волны покажутся ласковей, нужней и удобнее всякой земли. Вода всколыхнется лениво — и кончено. А может быть, выстрел? Вернее и проще... Но дуло тянется к жилке височной убийственно медленно, словно на ощупь. Немыслима жизнь, да порвать с ней не просто. А годы? А звезд непочатая сила? Неужто опять их несчитанным гроздьям загадкой гореть над нищей Россией? Бывало не раз: только шаг не осилен, а боль залечить не отыщешь врача, но сердце не сдастся и крикнет: «Россия! Ведь я для тебя это всё, выручай!..» И в миг, что, казалось, не сыщешь спасения, в раскрытые окна на помощь внезапно ворвется, охватит дыханье весеннее, родимой земли отрезвляющий запах. Вот так — и не сказкою, не сновиденьем, а новой надеждой, поддержкой целительной — пробились к нему ручейки сбережений безвестных его друзей и ценителей. Стекались без звона, без пышного слова, не подаянием из холеной руки... И были ему золотей золотого простые медные те пятаки. Ведь это не просто подачка ученому на бедность, на старость, на жалкий уют... Земля, измученная и иссеченная, с ним разделяла надежду свою. О нет, он не маг, не колдун, не астролог, он просто рабочий, строитель, труженик, земля заболела болезнью тяжелой ее излечить обязательно нужно. Вы пламенем раны ее опалите, опрыскайте душу водою живой... Россия, да где ж он, твой исцелитель? По звездам ли высчитать время его? Обретенное Шуршала листва всевозможной раскраски; пестрели заборы, листами оклеенные; Калуга дышала морозцем октябрьским и жаром декретов, подписанных Лениным. Она просыпалась внезапно и затемно, и улицы все заполнялись мгновенно; ей каждая новость была обязательна, и каждая речь ей была непременна. Один за другим поднимались ораторы. На мнущихся не было спроса в ту осень: тогда принималось всё безвозвратно или же не принималось вовсе. А он всё шагал мимо пеших и конных, охваченный ритмом неслыханных песен, а город казался ядром раскаленным: фитиль поднести — и взлетит в поднебесье. Всё было ему удивительно ново: и сила недавно прочитанных строк, и вместо усатого городового посты солдатские у костров; замки на лабазах, подпоры железные, ключей вековых поворот троекратный... А дроги хозяев на юг, в неизвестность, тряслись по ухабам Козельского тракта. На дугах не пели, как встарь, колокольчики, и не было ленточек в гривах взлохмаченных. Калуга вышвыривала афончиковых, за многие «милости» разом расплачиваясь. «Судьба окаянная, не верна ты... Сулила дороги, а встретила тропами... Солдаты продались, сбежал губернатор, и дом губернаторский полон холопами...» Бывало, холеные бороды выставив, вот к этому дому дорожкой укатанной съезжались архиереи и приставы, купцы и дворяне и прочие знатные. Съезжались из особняков и поместий, довольством лоснясь и богатством поблескивая, а рядом, под носом, нужда и безвестность душили, сводили с ума Циолковского. Ему приходилось труднее с годами, но, боль и усталость упрямо осиливая, ученый мечтал, как о радостном самом, о счастье твоем, Россия, Россия! А звезды горели всё ярче, неистовей, как будто бы звали, как будто просили, и он торопился дороги к ним выстелить, и всё для тебя, Россия, Россия! И вот всколыхнулось багряное зарево... Но новость о людях, пришедших с рассветом, наверно, не звезды ему рассказали, и ветры, наверно, не пели об этом. Был вид тех людей повседневно обычен. Те люди лавровых венков не носили. Их внешность совсем не блистала величием, величием новых хозяев России. В дырявых лаптях, в обожженных шинелях, крещенные пулей, покрытые пылью... Но можно ли было нежней и сильнее любить, чем они свою землю любили? И снова сомненье минутною болью в душу врывалось под грохот орудий: до звезд ли теперь? Да и небо нужно ли вот этим, земным до последнего, людям? Гудели костры под ветрами осенними, а звезды сквозь тучи землю отыскивали... Казались они то костров отражениями, то в черное небо летящими искрами... Пальто нараспашку. Пусть ветер, пусть поздно! Что ж старость? Она ведь надежды не студит. И он к тем кострам торопился, как к звездам, как к первой любви торопятся люди. Куда? Там не рай ведь. Там мысли и пальцы к винтовочным ложам припаяны прочно. А стужа вот-вот наползет и навалится. А много ль тепла от костров полуночных? Твой дом не набит сундуками окованными, и каждая корка на строгом учете. А много ль у этих хлеба пайкового, чтоб думать еще о тебе,звездочете? Смертями и голодом быт их украшен, и стужей прошит, и из горечи соткан... Но что-то большое кипело в их маршах, в их крепких словах и в упрямой походке. Им жизнь устилала пути не цветами, не мрамор ложился на стены хатенок, но он торопился к ним на свидание, как будто к юности обретенной. Бывает, то дождь, то крупа, и без устали жирную грязь на ногах не дотащишь, но сердце уже заболело предчувствием весны неминуемой и настоящей. Костры разгорались на многие версты, их пламя лилось ослепительным блеском, и отсвет его волновался на звездах красногвардейских. Стояла пора, новизной напоенная. «Земли и свободы! Свободы и света!» Россия, не думы ль твои затаенные тогда вырывались из строчек декретов?! Слова, как слова, повседневны и зримы, но было ли что их огня убедительней: «Мечты революции необходимы. И небо и звезды нужны победителям». Костры разгорались. Всё выше, торжественней взлетало их пламя в сумраке синем... Костры и солдаты, и он, путешественник, и всюду, куда ни посмотришь, Россия. 1954