Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Булат Oкуджава

Стихи и песни

 

Четыре сына

Идет к концу февраль тифлисский. Он весь -- на остром сквозняке. Платанов скрученные листья в его протянутой руке. И он на город зябкий смотрит из-под нависших облаков. И фаэтоны мокнут-мокнут без седоков, без седоков. Кому теперь кататься в ночи? И, глядя со своих высот, тоскливо думает извозчик, кого он завтра повезет. 2 По городу гуляет полночь в дожде от маковки до пят. А жители часов не помнят и притворяются, что спят. Никто не спит. Темно и жутко. Все перемен наутро ждут. Особотрядчики в "буржуйках" на всякий случай папки жгут. И тайны длинных коридоров, и осужденных голоса, и запах спешных приговоров уходят с дымом в небеса. 3 Есть в переулке домик старый. Там прачка старая живет. Дверь на ключе, закрыты ставни, холодный дождь веревки вьет. Он вьет и плачет, вьет и плачет, мигает лампы желтый глаз. Привычно прачка бомбы прячет не в первый раз, не в первый раз. Грузинка с тихими глазами, согнувшаяся от забот... Четыре сына верят маме не первый год, не первый год. Никто не спит, все смотрят в оба. Не спится прачке у окна. На чердаке не спится бомбам в сухом бачке из-под вина. А на дворе -- темно и сыро. А маму ожиданье жжет. А мама ждет, о, мама ждет, когда придут четыре сына, когда в свой дом они войдут... А может, просто их введут?.. А может быть, не доведут?.. И у порога выстрел грянет, в два пальца пуля просвистит... Ей нужно -- и она достанет, не пожалеет, не простит. И только охнет вскрик короткий, и станет пусто во дворе. И снова маузер -- в коробке, в своей дубовой кобуре, как пес дворовый -- в конуре, как старый желудь -- в кожуре... 4 Никто не спит. Февраль томится. Все перемен наутро ждут. Особотрядчикам не спится -- четыре сына их гнетут. Слабеет их клубок осиный, уже к ним близится конец. Там за окном -- четыре сына, и самый младший -- мой отец. И вижу я сквозь годы это, все это накрепко во мне: вот новый день встает с рассветом, и флаг багровый в вышине... Вот залп последний назревает, вот прогремел он и затих... Вот заводской оркестр играет на октябринах на моих. Вот, как отец, с презреньем к смерти, с благоговением к стране, я сам уже солдат, заметьте, и сам шагаю по войне. И с тем врагом, мой свет крадущим, так недобра моя рука... Но это все пока в грядущем, пока в грядущем, а пока... 5 Никто не спит. Никто. До сна ли? Все начеку. Судьба к судьбе. Четыре сына -- в Арсенале. Четыре сына -- в Дидубе. В Нахаловке -- четыре сына. И бой часов, как стук сердец... Четыре сына -- это сила, и самый младший -- мой отец. 6 Я знаю: завтра, завтра, завтра, едва забрезжится заря, меньшевики уйдут на запад, последней рухлядью соря. В разлуку веря и не веря, не добряцавши до весны, они покинут этот берег. Четыре сына им страшны. У пароходов там, в Батуме, качнутся черные бока. "О Грузия! Кто мог подумать..." Но это завтра. А пока... 7 Увязаны баулы срочно. Глядят сквозь ставни господа. Не накрахмалены сорочки. Уже не ходят поезда. Они глядят сквозь ставни мрачно: там утро новое встает. И с тихими глазами прачка выходит гордо из ворот. 8 И вижу я в рассвете синем: через порог, что стар и крут, ее ведут четыре сына под локти. Бережно ведут. Пускай февраль сырой и грязный, и кони пусть несут, храпя... Ах, прачка, ты не знаешь разве, что эти кони для тебя! Давай, нахлестывай, извозчик, по мостовой, по мостовой! Вези-ка старую на площадь -- там будет митинг мировой! Там будет все теперь, как надо. Под бой часов, под стук сердец четыре сына встанут рядом. И самый младший -- мой отец. Под песню первого рассвета лети, пролетка, так легка, вдоль Головинского проспекта... Но это -- завтра. А пока... 9 Никто не спит. И, как сквозь сито, дождь сыплет, непреодолим. Никто не спит. Четыре сына проходят городом своим. И слышу я в рассвете синем, -- под бой часов, под стук сердец, -- они поют. Четыре сына. И самый младший -- мой отец. 10 И выхожу я сам к рассвету, и сам иду туда... туда... Когда заносит песню эту Куры февральская вода. 1961