Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Борис Пастернак

 

Лейтенант Шмидт

Часть первая 1 Поля и даль распластывались эллипсом. Шелка зонтов дышали жаждой грома. Палящий день бездонным небом целился В трибуны скакового ипподрома. Народ потел, как хлебный квас на леднике, Привороженный таяньем дистанций. Крутясь в смерче копыт и наголенников, Как масло били лошади пространство. А позади размерно бьющим веяньем Какого-то подземного начала Военный год взвивался за жокеями И лошадьми и спицами качалок. О чем бы ни шептались, что бы не пили, Он рос кругом и полз по переходам, И вмешивался в разговор, и пепельной Щепоткою примешивался к водам. Все кончилось. Настала ночь. По киеву Пронесся мрак, швыряя ставень в ставень. И хлынул дождь. И как во дни батыевы, Ушедший день стал странно стародавен. 2 "Я вам писать осмеливаюсь. Надо ли Напоминать? Я тот моряк на дерби. Вы мне тогда одну загадку задали. А впрочем, после, после. Bремя терпит. Когда я увидал вас... Но до этого Я как-то жил и вдруг забыл об этом, И разом начал взглядом вас преследовать, И потерял в толпе за турникетом. Когда прошел столбняк моей бестактности, Я спохватился, что не знаю, кто вы. Дальнейшее известно. Трудно стакнуться, Чтоб встретиться столь баснословно снова. Вы вдумались ли только в то, какое здесь Раздолье вере!- Оскорбиться взглядом, Пропасть в толпе, случиться ночью в поезде, Одернуть зонт и очутиться рядом!" 3 Над морем бурный рубчик Рубиновой зари. А утро так пустынно, Что в тишине, граничащей С утратой смысла, слышно, Как, что-то силясь вытащить, Гремит багром пучина И шарит солнце по дну, И щупает багром. И вот в клоаке водной Отыскан диск всевидящий. А севастополь спит еще, И утро так пустынно, Кругом такая тишь, Что на вопрос пучины, - Откуда этот гром, B ответ пустые пристани: От плеска волн по диску, От пихт, от их неистовства, От стука сонных лиственниц О черепицу крыш. Известно ли, как влюбчиво Бездомное пространство? Какое море ревности К тому, кто одинок! Как, по извечной странности Родимый дух почувствовав, Летит в окошко пустошь, Как гость на огонек. Известно ль, как навязчива Доверчивость деревьев. Как, в жажде настоящего, Ночная тишина, Порвавшш с ветром с вечера, Порывом одиночества Влетает, как налетчица, К незнающему сна? За неименьем лучшего Он ей в герои прочится. Известно ли,как влюбчива Тоска земного дна? Заре, корягам якорным, Волнам и расстояньям Кого-то надо выделить, Спасти и отстоять. По счастью, утром ранним В одноэтажном флигеле Не спит за перепиской Таинственный моряк. Всю ночь он пишет глупости, Вздремнет - и скок с дивана. Бежит в воде похлюпаться И снова на диван. Потоки света рушатся, Урчат ночные ванны, Найдет волна кликушества - Он сызнова под кран. "Давайте, посчитаемся. Едва сюда я прибыл, Я все со дня приезда Вношу для вас в реестр, И вам всю душу выболтал Без страха, как на таинстве, Но в этом мало лестного, И тут великий риск. Опасность увеличится С теченьем дней дождливых. Моя словоохотливость Заметно возрастает. Боюсь, не отпугнет ли вас Тогда моя болтливость? Вы отмолчитесь, скрытчица, Я ж выболтаюсь вдрызг. . . . . . . . . . . . . Вы скажете - ребячество. Но близятся событья. А ну как в их разгаре Я скроюсь с ваших глаз? Едва ль они насытятся Одной живою тварью: Ваш образ тоже спрячется, Мне будет не до вас. Я оглушусь их грохотом И вряд ли уцелею. Я прокачусь их эхом, А эхо длится миг. И вот я с просьбой крохотной: Ввиду моей затеи Нам с вами надо б съехаться До них и ради них" . 4 Октябрь. Кольцо забостовок. О ветер! О ада исчадье! И моря, и грузов, и клади Летящие пряди. О буря брошюр и листовок! О слякоть! О темень! О зовы Сирен, и замки и засовы В начале шестого. От тюрем - к брошюрам и бурям. О ночи! О вольные речи! И залпам навстречу - увечья Отвесные свечи! О кладбище в день погребенья! И в лад лейтенантовой клятве Заплаканных взглядов и платьев Кивки и объятья! О лестницы в крепе! О пенье! И хором в ответ незнакомцу Стотысячной бронзой о бронзу: Клянитесь! Клянемся! О вихрь, обрывающий фразы, Как клены и вязы! О ветер, Щадящий из связей на свете Одни междометья! Ты носишь бушующей гладью: "Потомства и памяти ради Ни пяди обратно! Клянитесь!" "Клянемся. Ни пяди!" 5 Постойте! Куда вы? Читать? Не дотолчетесь! Bсе сперлось в беспорядке за фортами, и земля, Ничего не боясь, ни о чем не заботясь, Парит растрепой по ветру, как бог пошлет, крыля. Еще вчерашней ночью гуляющих заботил Ежевечерний очерк севастопольских валов, И воронье редутов из вереницы метел В полете превращалось в стаю песьих голов. Теперь на подъездах расклеен оттиск Сырого манифеста. Ничего не боясь, Ни о чем не заботясь, обкладывает подпись Подклейстеренным пластырем следы недавних язв. Даровать населению незыблемые основы Гражданской свободы. Установить, чтоб никакой... И, зыбким киселем заслякотив засовы, На подлинном собственной его величества рукой. Хотя еще октябрь, за дряблой дрожью ветел Уже набрякли сумерки хандрою ноября. Виной ли манифест, иль дождик разохотил,- Саперы месят слякоть, и гуляют егеря. Дан в петергофе. Дата. Куда? Свои! Не бойтесь! В порту торговом давка. Солдаты, босяки. Ничего не боясь, ни о чем не заботясь, Висят замки в отеках картофельной муки. 6 Три градуса выше нуля. Продрогшая земля. Промозглое облако во сто голов Сечет крупой подошвы стволов, И лоском олова берясь На градоносном бризе, Трепещет листьев неприязнь К прикосновенью слизи. И голая ненависть листьев и лоз Краснеет до корней волос. Не надо. Наземь. Руки врозь! Готово. Началось. Айва, антоновка, кизил, И море черное вблизи: Ращенье гор, и переворот, И в уши и за уши, изо рта в рот. Ушаты холода. Куски Гребнистой, ослепленно скотской В волненьи глотающей волны, как клецки, Сквозной, ристалищной тоски. Агония осени. Антогонизм Пехоты и морских дивизий И агитаторша-девица С жаргоном из аптек и больниц. И каторжность миссии: переорать (борьба,борьбы, борьбе, борьбою, Пролетарьят,пролетарьят) Иронию и соль прибоя, Родящую мятеж в ушах В семидесяти падежах. И радость жертвовать собою, И - случая слепой каприз. Одышливость тысяч в бушлатах по-флотски, Толпою в волненьи глотающих клецки Немыслимых слов с окончаньем на изм, Нерусских на слух и неслыханных в жизни (а разве слова на казенном карнизе Казармы, а разве морские бои, А признанные отчизной слои - Свои!!!) И упоенье героини, Летящей из времен над синей Толпою, - головою вниз, По переменной атмосфере Доверия и недоверья В иронию соленых брызг. О государства истукан, Свободы вечное преддверье! Из клеток крадутся века, По колизею бродят звери, И проповедника рука Бесстрашно крестит клеть сырую, Пантеру верой дрессируя, И вечно делается шаг От римских цирков к римской церкви, И мы живем по той же мерке, Мы, люди катакомб и шахт. 7 Вдруг кто-то закричал: пехота! Настал волненья апогей. Амуниционный шорох роты Командой грохнулся: к ноге! В ушах шатался шаг шоссейный И вздрагивал, и замирал. По строю с капитаном штейном Прохаживался адмирал. "Я б ждать не стал, чтоб чирей вызрел. Я б гнал и шпарил по пятам. Предлогов тьма. Случайный выстрел, И - дело в шляпе, капитан". "Parlez рlus bas,- заметил сухо *) ----------------------------- *) говорите потише (франц.) Другой. - Притом я не оглох, Подумайте, какого слуха Коснуться может диалог" . Шагах в восьми от адмирала, Щетинясь гранями штыков, Молодцевато замирала Шеренга рослых моряков. И вот, едва ушей отряда Достиг шутливый разговор, Как грянуло два длинных кряду Нежданных выстрела в упор. Все заслонилось передрягой. Изгладилось, как, поболев, "Ты прав!" - Bскричал матрос с "Варяга", Георгиевский кавалер. Как, дважды приложась с колена, - Шварк об землю ружье, и вмиг Привстал, и, точно куртка тлела, Стал рвать душивший воротник. И слышал: одного смертельно, И знал - другого наповал, И рвал гайтан, и тискал тельник, И ребер сдерживал обвал. А уж перекликались с плацем Дивизии. Уже копной Ползли и начинали стлаться Сигналы мачты позывной. И вдруг зашевелилось море. Взвились эскадры языки И дернулись в переговоре Береговые маяки. "Ведь ты - не разобрав, без злобы? Ты стой на том и будешь цел" . - "Нет, вашество, белить не пробуй, Я вздраве наводил прицел" . "Тогда", - и вдруг застряло слово - Кругом, что мог окинуть глаз: "Ты сам пропал и арестован", Восстанья присказка вилась. 8 "Вообрази, чем отвратительней Действительность, тем письма глаже. Я это проверил на "трех святителях", Где третий день содержусь под стражей. Покамест мне бояться нечего, Да и - не робкого десятка. Прими нелепость происшедшего Без горького осадка. И так как держать меня ровно не за что, То и покончим с этим делом. Вот как спастись от мыслей, лезущих Без отступа по суткам целым? Припомнишь мать, и опять безоглядочно Жизнь пролетает в караване Изголодавшихся и радужных Надежд и разочарований. Оглянешься - картина целостней. Чем больше было с нею розни, Чем чаще думалось: что делать с ней? - Тем и ее ответ серьезней. И снова я в морском училище. О, прочь отсюда, на минуту Bздохнувши мерзости бессилящей! Дивлюсь, как цел ушел оттуда. Ведь это там, на дне военщины, Навек ребенку в сердце вкован Облитый мукой облик женщины В руках поклонников баркова. И вновь я болен ей, и ратую Один, как перст, средь мракобесья, Как мальчиком в восьмидесятые. Ты помнишь эту глушь репрессий? А помнишь, я приехал мичманом К вам на лето, на перегибе От перечитанного к личному, - Еще мне предрекали гибель? Тебе пришлось отца задабривать. Ему, контр-адмиралу, чуден Остался мой уход... На фабрику Сельскохозяйственных орудий. Взгляни ж теперь, порою выводов При свете сбывшихся иллюзий На невидаль того периода, На брата в выпачканной блузе". 9 Окрестности и крепость, Затянутые репсом, Терялись в ливне обложном, Как под дорожным кожаном. Отеки водянки Грязнили горизонт, Суда на стоянке И гарнизон. С,утра тянулись семьями Мещане по шоссе Различных орьентаций, Со странностями всеми, В ландо, на тарантасе, В повальном бегстве все. У города со вторника Утроилось лицо: Он стал гнездом затворников, Вояк и беглецов. Пред этим, в понедельник, В обеденный гудок Обезголосил эллинг И обезлюдел док. Развертывались порознь, Сошлись невпроворот За слесарно-сборочной, У выходных ворот. Солдатки и служанки Исчезли с мостовых В вихрях "Варшавянки" И мастеровых. Влились в тупик казармы И - вон из тупика, Клубясь от солидарности Брестского полка. Тогда, и тем решительней, Чем шире рос поток, Встревоженные жители Пустились наутек. Но железнодорожники Часам уже к пяти Заставили порожними Составами пути. Дорогой, огибавшей Военный порт, с утра Катались экипажи, Мелькали кучера. Безмолвствуя, потерянно Струями вис рассвет, Толстый, как материя, Как бисерный кисет. Деревья всех рисунков Сгибались в три дуги Под ранцами и сумками Сумрака и мги. Вуали паутиной Топырились по ртам. Столбы, скача под шины, Несли ко всем чертям. Майорши, офицерши Запахивали плащ. Вдогонку им, как шершень, Свистел шоссейный хрящ. Вставали кипарисы; Кивали, подходя; Росли, чтоб испариться В кисее дождя. Часть вторая 1 Вырываясь с моря, из-за почты, Ветер прет на ощупь, как слепой, К повороту, несмотря на то что Тотчас же сшибается с толпой. Он приперт к стене ацетиленом, Втоптан в грязь, и несмотря на то, Трын-трава и - море по колено: Дует дальше с той же прямотой. Вон он бьется, обваривши харю, За косою рамой фонаря И уходит, вынырнув на паре Торопливых крыл нетопыря. У матросов, несмотря на пору И порывы ветра с пустыря, На дворе казармы - шум и споры Этой темной ночью ноября. Их галдит за тысячу, и каждым, Точно в бурю вешний буерак, Разворочен, взрыт и взбудоражен И буграми поднят этот мрак. Пахнет волей, мокрою картошкой, Пахнет почвой, норками кротов, Пахнет штормом, несмотря на то что Это шторм в открытом море ртов. Тары-бары, шутки балагура, Слухи, толки, шарканье подошв Так и ходят вкруг одной фигуры, Как распространившийся падеж. Ходит слух, что он у депутатов, Ходит слух, что едет в комитет, Ходит слух, - и вот как раз тогда-то Нарастает что-то в темноте, И, глуша раскатами догадки И сметая со всего двора Караулки, будки и рогатки, Катится и катится ура. С первого же сказанного слова Радость покидает берега. Он дает улечься ей, и снова Удесятеряет ураган. Долго с бурей борется оратор. Обожанье рвется на простор. Не словами - полной их утратой Хочет жить и дышит их восторг. Это обьясненье исполинов. Он и двор обходятся без слов. Если с ними флаг, то он - малинов. Если мрак за них, то он - лилов. Все же раз доносится: эскадра. Это с тем, чтоб браться, да с умом. И потом другое слово: завтра. Это, верно, о себе самом. 2 Дорожных сборов кавардак. "Твоя" твердящая упрямо, С каракулями на бортах, Сырая сетка телеграммы. "Мне тридцать восемь лет. Я сед. Не обернешься, глядь - кондрашка". И с этим об пол хлоп портплед, Продернув ремешки сквозь пряжки. И на карачках под диван, Потом от чемодана к шкапу... - Любовь, горячка, караван Вещей, переселенных на пол. Как вдруг звонок, и кабинет В перекосившемся: о боже! И рядом: "Папы дома нет". И грохотанье ног в прихожей. Но двери настежь, и в дверях: "Я здесь. Я враг кровопролитья". - "Тогда какой же вы моряк, Какой же вы тогда политик? Вы революцьонер? B борьбу Не вяжутся в перчатках дамских". - "Я собираюсь в Петербург. Не убеждайте. Я не сдамся". 3 Подросток реалист, Разняв драпри, исчез С запиской в глубине Отцова кабинета. Пройдя в столовую И уши навострив, Матрос подумал: "Хорошо у Шмидта". Было это в ноябре, Часу в четвертом. Смеркалось. Скромность комнат Спорила с комфортом. Минуты три извне Не слышалось ни звука B уютной, как каюта, Конуре. Лишь по кутерьме Пылинок в пятерне портьеры, Несмело шмыгавших По книгам, по кошме И окнам запотелым, Видно было: Дело - К зиме. Минуты три извне Не слышалось ни звука В глухой тиши, как вдруг За плотными драпри Проклятья раздались Так явственно, Как будто тут внутри: - Чухнин! Чухнин!!! Погромщик бесноватый! Виновник всей брехни! Разоружать суда? Нет, клеветник, Палач, Инсинуатор, Я научу тебя, отродье ката,отличать От правых виноватых! Я черноморский флот, холоп и раб, Забью тебе, как кляп, как клепку, в глотку.- И мигом ока двери комнаты вразлет. Буфет, стаканы, скатерть... - Катер? - Лодка! B ответ на брошенный вопрос - матрос, И оба - вон, очаковец за шмидтом, Невпопад, не в ногу, из дневного понемногу в ночь, Наугад куда-то, вперехват закату, По размытым рытвинам садовых гряд. В наспех стянутых доспехах Жарких полотняных лат, В плотном, потном, зимнем платье С головы до пят, В облока, закат и эхо По размытым, сбитым плитам Променад. Потом бегом. Сквозь поросли укропа, Опрометью с оползня в песок, И со всех ног, тропой наискосок Кругом обрыва. Топот, топот, топот, Топот, топот, - поворот - другой - И вдруг как вкопанные, стоп: И вот он, вот он весь у ног, Захлебывающийся севастополь, Весь вобранный, как воздух, грудью двух Бездонных бухт, И полукруг Затопленного солнца за "Синопом". С минуту оба переводят дух И кубарем с последней кручи - бух В сырую груду рухнувшего бута. 4 В зимней призрачной красе Дремлет рейд в рассветной мгле, Сонно кутаясь в туман Путаницей мачт И купаясь, как в росе, Оторопью рей В серебре и перламутре Полумертвых фонарей. Еле-еле лебезит Утренняя зыбь. Каждый еле слышный шелест, Чем он мельче и дряблей, Отдается дрожью в теле Кораблей. Он спит, притворно занедужась, Могильным сном, вогнав почти Трехверстную округу в ужас. Он спит, наружно вызвав штиль. Он скрылся, как от колотушек, В молочно-белой мгле. Он спит За пеленою малодушья. Но чем он с панталыку сбит? С утра на суше - муравейник. В тумане тащатся войска. Всего заметней их роенье Толпе у павлова мыска. Пехотный полк из павлограда С тринадцатою полевой Артиллерийскою бригадой И - проба потной мостовой. Колеса, кони, пулеметы, Зарядных ящиков разбег, И - грохот, грохот до ломоты Во весь Нахимовский проспект. На историческом бульваре, Куда на этих днях свезен Военный лом былых аварий, - Донцы и крымский дивизион. И любопытство, любопытство: Трехверстный берег под тупой, Пришедшей пить или топиться, Тридцатитысячной толпой. Она покрыла крыши барок Кишащей кашей черепах, И ковш приморского бульвара, И спуска каменный черпак. Он ею доверху унизан, Как копотью несметных птиц, Копящих силы по карнизам, Чтоб вихрем гари в ночь нестись. Когда сбежали испаренья И солнце, колыхнувши флот, Всплыло на водяной арене, Как обалдевший кашалот, В очистившейся панораме Обрисовался в двух шагах От шара - крейсер под парами, Как кочегар у очага. 5 Вдруг, как снег на голову, гул Толпы, как залп, стегнул Трехверстовой гранит И откатился с плит. Ура - ударом в борт, в штурвал, В бушприт! Ура навеки, наповал, Навзрыд! Над крейсером взвился сигнал: Командую флотом. Шмидт. Он вырвался как вздох Со дна души рядна, И не его вина, Что не предостерег Своих, и их застиг врасплох, И рвется, в поисках эпох, В иные времена. Он вскинут, как магнит На нитке, и на миг Щетинит целый лес вестей В осиннике снастей. Над крейсером взвился сигнал: Командую флотом. Шмидт. И мачты рейда, как одна: Он ими вынесен и смыт И перехвачен второпях На двух - на трех - на четырех Военных кораблях. Но иссякает ток подков, И облетает лес флажков, И по веревке, как зверек, Спускается кумач. А зверь, ползущий на флагшток, Ужасен, как немой толмач, И флаг андреевский - томящ, Как рок. 6 Когда с остальными увидел и шмидт, Что только медлительность мига хранит Бушприт и канаты От града и надо Немедля насытить его аппетит, Чтоб только на миг оттянуть канонаду, В нем точно проснулся дремавший орфей. И что ж он задумал, другого первей? Обьехать эскадру, Усовестить ядра, Растрогать стальные созданья верфей. И на миноносце ушел он туда, Где, небо и гавань ловя в невода, В снастях, бездыханной Семьей богдыханов, Династией далей дымились суда. Их строй был поистине неисчислим. Грядой пристаней не граничился клин, Но, весь громоздясь пелионом на оссу, Под лад броненосцам Качался и несся Обрывистый город в шпалерах маслин. 7 Он тихо шел от пушки к пушке, А даль неслась. Он шел под взглядами опухших, Голодных глаз. И вот, стругая воду, будто Стальной терпуг, Он видел не толпу над бухтой, А петербург. Но что могло напомнить юность? Неужто сброд, Грязнивший слух, как сток гальюнный Для нечистот? С чужих бортов друзья по школе, Тех лет друзья, Ругались и встречали в колья, Петлей грозя. Назад! Зачем соваться под нос, Под дождь помой? Утратят ли боеспособность "Синоп" с "Чесмой" ? 8 Снова на миг повернувшись круто, Город от криков задрожал: На миноносец брали с "Прута" Освобожденных каторжан. Снова, приветствуем экипажем, На броненосцы всходил и глох И офицеров брал под стражу И уводил с собой в залог. В смене отчаянья и отваги Вновь, озираясь, мертвел, как холст: Bсюду суда тасовали флаги. Стяг государства за красным полз. По возвращеньи же на "Очаков", Искрой надежды еще согрет, За волоса схватясь, заплакал, Как на ладони увидев рейд. "Эх, - простонал, - без ножа доконали!" Натиском зарев рдела вода. Дружно смеркалось. Рейд удлиняли Тучи, косматясь, как в холода. С суши, в порыве низкопоклонства, Шибче, чем надо, как никогда, Падали крыши складов и консульств, Камни и тени, скалы и солнце В воду и вечность, как невода. Все закружилось так, что в финале Обморок сшиб его без труда. 9 Был выспренен, как сердце, И тих закат, как вдруг Метнула пушка с "терца" Икру. Мгновенный взрыв котельной, Далекий крик с байдар, И - под воду. Смертельный Удар! От катера к шаландам Пловцы, тела, балласт. И радость: часть команды Спаслась. И началось. Пространства, Клубясь, метнулись в бой, Чтоб пасть и опрастаться Пальбой. 10 Внутри настала ночь. Снаружи Зарделся движущийся хвост Над войском всех родов оружья И свойств. Он лез, грабастая овраги, И треском разгонял толпу, И пламенел, и гладил флаги По лбу. Как сумерки, сгустились снасти. В ревущей, хлещущей дряпне Пошла валить, как снег в ненастье, Шрапнель. Она рвалась, в лету, на жнивьях, В расцвете лет людских, в воде, Рождая смерть, и визг, и вывих Везде. Часть третья 1 "Все отшумело. Bставши поодаль, Чувствую всею силой чутья: Жребий завиден. Я жил и отдал Душу свою за други своя. Высшего нет. Я сердцем - у цели И по пути в пустяках не увяз. Крут был подьем, и сегодня, в сочельник, Ошеломляюсь, остановясь. Но объясни. Полюбив даже вора, Как не рвануться к нему в каземат В дни, когда всюду только и спору, Нынче его или завтра казнят? Ты ж предпочла омрачить мне остаток Дней. Прости мне эти слова. Спор подогнал бы мне таянье святок. Лучше задержим бег рождества. Где он, тот день, когда, вскрыв телеграмму, Все позабыв за твоим "навсегда" , Жил я мечтой, как помчусь и нагряну? Как же, ты скажешь, попал я сюда? В вечер ее полученья был митинг. Я предрекал неуспех мятежа, Но уж ничто не могло вразумить их. Ехать в ту ночь означало бежать. О, как рвался я к тебе! Было пыткой Браться и знать, что народ не готов, Жертвовать встречей и видеть в избытке Доводы в пользу других городов. Вера в разьезд по фабричным районам, B новую стачку и новый подъем, Может, сплеталась во мне с затаенным Чувством, что ездить будем вдвоем. Но повалила волна депутаций, Дума, эсдеки, звонок за звонком. Выехать было нельзя и пытаться. Вот и кончаю бунтовщиком. Кажется все. Я гораздо спокойней, Чем ожидают. Что бишь еще? Да, а насчет севастопольской бойни, В старых газетах - полный отчет". 2 Послепогромной областью почтовый поезд в ромны Сквозь вопли вьюги доблестно прокладывает путь. Снаружи вихря гарканье, огарков проблеск темный, Мигают гайки жаркие, на рельсах пляшет ртуть. Огни и искры чиркают, и дым над изголовьем Бежит за пассажиркою по лестницам витым. В одиннадцать, не вынеся немолчного злословья, Она встает, и - к выходу на вызов клеветы. И молит, в дверь просунувшись: "Прошу вас, не шумите... Нельзя же до полуночи!" И разом в лязг и дым Уносит оба голоса и выдумку о шмидте, И вьет и тащит по лесу, по лестницам витым. Наверно повод есть у ней, отворотясь к простенку, Рыдать, сложа ответственность в сырой комок платка. Вы догадались, кто она. - Его корреспондентка. В купе кругом рассованы конверты моряка. А в ту же ночь в очакове в пурге и мыльной пене Полощет створки раковин песчаная коса. Постройки есть на острове, острог и укрепленье. Он весь из камня острого, и - чайки на часах. И неизвестно едущей, что эта крепость-тезка (очаков - крестный дедушка повстанца корабля) Таит по злой иронии звезду надежд матросских, От взора постороннего прибоем отделя. Но что пред забастовкою почтово-телеграфной Все тренья и неловкости во встрече двух сердец! Теперь хоть бейся об стену в борьбе с судьбой неравной, Дознаться, где он, собственно, нет ни малейших средств. До ромен не доехать ей. Не скрыться от мороки. Беглянка видит нехотя: забвенья нет в езде, И пешую иль бешено катящую, с дороги Ее вернут депешею к ее дурной звезде. Тогда начнутся поиски, и происки, и слезы, И двери тюрем вскроются, и, вдоволь очернив, Сойдутся посноровистей объятья пьяной прозы, И смерть скользнет по повести, как оттиск пятерни. И будет день посредственный, и разговор в передней, И обморок, и шествие по лестнице витой, И тонущий в периодах, как камень, миг последний, И жажда что-то выудить из прорвы прожитой. 3 Как памятен ей этот переход! Презд в одессу ночью новогодней. С какою неохотой пароход Стал поднимать в ту непогоду сходни! И утренней картины не забыть. В ушах шумело море горькой хиной. Снег перестал, но продолжали плыть Обрывки туч, как кисти балдахина. И из кучки пирамид Привстал маяк поганкою мухортой. "Мадам, вот остров, где томится Шмидт", - И публика шагнула вправо к борту. Когда пороховые погреба Зашли за строй бараков карантинных, Какой-то образ трупного гриба Остался гнить от виденной картины. Понурый, хмурый, черный островок Несло водой, как шляпку мухомора. Кружась в водовороте, как плевок, Он затонул от полного измора. Тем часом пирамиды из химер Слагались в город, становились тверже И вдруг, застлав слезами глазомер, Образовали крепостные горжи. 4 Однако, как свежо очаков дан у данта! Амбары, каланча, тачанки, облака... Все это так, но он дорогой к коменданту, В отличье от нее, имел проводника. Как ткнуться? Что сказать? Перебрала оттенки. "Я - конфидентка Шмидта? Я - его дневник? Я - крик его души из номеров ткаченки, Bот для него цветы и связка старых книг? Удобно ли тогда с корзиной гиацинтов, Не значась в их глазах ни в браке, ни в родстве?" Так думала она, и ветер рвал косынку С земли, и даль неслась за крепостной бруствер. Но это все затмил прием у генерала. Индюшачий кадык спирал сухой коклюш. Желтел натертый пол, по окнам темь ныряла, И снег махоркой жег больные глотки луж. 5 Уездная глушь захолустья. Распев петухов по утрам, И холостящий устье Bесенний флюс днепра. Таким дрянным городишкой Очаков во плоти Bстает, как смерть, притихши У шмидтовцев на пути. Похоже, с лент матросских Сошедши без следа, Он стал землей в отместку И местом для суда. Две крепости, два погоста Да горсточка халуп, Свиней и галок вдосталь И офицерский клуб. Без преувеличенья Ты слышишь в эту тишь, Как хлопаются тени С пригретых солнцем крыш. И звякнет ли шпорами ротмистр, Прослякотит ли солдат, В следах их - соли подмесь. Вся отмель - точно в сельдях. О, суши воздух ковкий, Земли горячий фарш! "Караул, в винтовки! Партия, шагом марш!" И, вбок косясь на приезжих, Особым скоком сорок Сторонится побережье На их пути в острог. О, воздух после трюма, И высадки триумф! Но в этот час угрюмый Ничто нейдет на ум. И горько, как на расстанках, Качают головой Заборы арестанты, И кони, и конвой. Прошли, - и в двери с бранью Костяшками бьет тишина... Военного собранья Фисташковая стена. Из зал выносят мебель. В них скоро ворвется гул. Два писаря. Фельдфебель. Казачий подъесаул. 6 Над Очаковым пронес Ветер тучу слез и хмари И свалился на базаре Наковальнею в навоз. И, на всех остервенясь, Дождик, первенец творенья, Горсть за горстью, к горсти горсть, Хлынул шумным увереньем В снег и грязь, в снег и грязь, На зиму остервенясь. А немного погодя, С треском расшатавши крючья, Шлепнулся и всею тучей Водяной бурдюк дождя. Этот странный талисман, С неба сорванный истомой, Весь - туманного письма, Рухнул вниз не по-пустому. Каждым всхлипом он прилип К разрывным побегам лип Накладным листом пистона. Хлопнуть вплоть, пропороть, Bыстрел, цвет, тепло и плоть. Но зима не верит в близость, В даль и смерть верит снег. И седое небо, низясь, Сыплет пригоршнями известь. Это зимний катехизис Шепчут хлопья в полусне. И, шипя, кружит крупа По небу и мертвой глине, Но мгновенный вздох теплыни Одевает черепа. Пусть тоща, как щепа, Вязь цветочного шипа, Новолунью улыбаясь, Как на шапке шалопая, Сохнет краска голубая На сырых концах серпа. И, долбя и колупая Льдины старого пласта, Спит и ломом бьет по сини, Рты колоколов разиня, Размечтавшийся в уныньи Звон великого поста. Наблюдая тяжбу льда, В этом звяканьи спросонья Подоконниками тонет Зал военного суда. Все живое баззаконье, Вся душевная бурда, Из зачатий и агоний В снеге, слякоти и звоне Перед ним , как на ладони, Ныне так же, как тогда. Чем же занято собранье? Казнью звали в те года Переправу к березани. Современность просит дани: Высшей мере наказанья Служат эти господа. 7 Скамьи, шашки, выпушка охраны, Обмороки, крики, схватки спазм. Чтенье, чтенье, чтенье, несмотря на Головокруженье, несмотря На пары нашатыря и пряный, Пьяный запах слез и валерьяны, Чтение без пенья тропаря, Рана, и жандармы-ветераны, Шаровары и кушак царя, И под люстрой зайчик восьмигранный. Чтенье, несмотря на то, что рано Или поздно, сами, будет день, Сядут там же за грехи тирана В грязных клочьях поседелых пасм. Будет так же ветрен день весенний, Будет страшно стать живой мишенью, Будут высшие соображенья И капели вешней дребедень. Будут схватки астмы. Будет чтенье, Чтенье, чтенье без конца и пауз. Версты обвинительного акта, Шапку в зубы, только не рыдать! Недра шахт вдоль нерчинского тракта. Каторга, какая благодать! Только что и думать о соблазне. Шапку в зубы - да минуй озноб! Мысль о казни - топи непролазней: С лавки съедешь, с головой увязнешь, Двинешься, чтоб вырваться, и - хлоп. Тормошат, повертывают навзничь, Отливают, волокут, как сноп. В перерывах - таска на гауптвахту Плотной кучей, в полузабытьи. Ружья, лужи, вязкий шаг без такта, Пики, гики, крики: осади! Утки - крякать, курицы - кудахтать, Свист нагаек, взбрызги колеи. Это небо, пахнущее как-то Так, как будто день, как масло, спахтан! Эти лица, и в толпе - свои! Эти бабы, плачущие в плахтах! Пики, гики, крики: осади! 8 Кому-то стало дурно. Казалось, жуть минуты Простерлась от кинбурна До хуторов и фольварков За мысом тарканхутом. Послышалось сморканье Жандармов и охранников, И жилы вздулись жолвями На лбах у караульных. Забывши об уставе, Конвойныю отставили Полуживые ружья И терли кулаками Трясущиеся скулы. При виде этой вольности Кто-то безотчетно Полез уж за револьвером, Но так и замер в позе Предчувствия чего-то, Похожего на бурю, С рукой на кобуре. Волнение предгрозья Окуталось удушьем, Давно уже идущим Откуда-то от ольвии. И вот он поднялся. Слепой порыв безмолвия Стянул гусиной кожей Тазы и пояса, И, протащившись с дрожью, Как зябкая оса, По записям и папкам, За пазухи и шапки Заполз под волоса. И точно шла работа По сборке эшафота, Стал слышен частый стук Полутораста штук Расколебавших сумрак Пустых сердечных сумок. Все были предупреждены, Но это превзошло расчеты. "Тише!" - Крикнул кто-то, Не вынесши тишины. "Напрасно в годы хаоса Искать конца благого. Одним карать и каяться. Другим - кончать голгофой. Как вы, я - часть великого Перемещенья сроков, И я приму ваш приговор Без гнева и упрека. Наверно, вы не дрогнете, Сметая человека. Что ж, мученики догмата, Вы тоже - жертвы века. Я тридцать лет вынашивал Любовь к родному краю, И снисхожденья вашюго Не жду и не теряю. В те дни, - а вы их видели, И помните, в какие, - Я был из ряда выделен Волной самой стихии. Не встать со всею родиной Мне было б тяжелее, И о дороге пройденной Теперь не сожалею. Я знаю, что столб, у которого Я стану, будет гранью Двух разных эпох истории, И радуюсь избранью" . 9 Двум из осужденных, а всех их было четверо, - Думалось еще - из четырех двоим. Ветер гладил звезды горячо и жертвенно Вечным чем-то, чем-то зиждущим своим. Распростившись с ними, жизнь брела по дамбе, Удаляясь к людям в спящий городок. Неизвестность вздрагивала плавниками камбалы. Тихо, миг за мигом рос ее приток. Близился конец, и не спалось тюремщикам. Быть в тот миг могло примерно два часа. Зыбь переминилась, пожирая жемчуг. Так, чем свет, в конюшнях дремлет хруст овса. Остальных пьянила ширь весны и каторги. Люки были настежь, и точно у миног, Округлясь, дышали рты иллюминаторов. Транспорт колыхался, как сонный осьминог. Вдруг по тьме мурашками пробежал прожектор. "Прут" зевнул, втянув тысячеперстье лап. Свет повел ноздрями, пробираясь к жертвам. Заскрипели петли. Упал железный трап. Это канонерка пристала к люку угольному. Свет всадил с шипеньем внутрь свою иглу. Клетку ослепило. Отпрянули испуганно. Путаясь костями в цепях, забились вглубь. Но затем, не в силах более крепиться, Бросились к решетке, колясь о сноп лучей И крича: "Не мучьте! Кончайте, кровопийцы!" - Потянулись с дрожью в руки палачей. Счет пошел на миги. Крик: "Прощай, товарищи!" Породил содом. Прожектор побежал, Окунаясь в вопли, по люкам, лбам и наручням, И пропал, потушенный рыданьем каторжан. (март1926 - март1927)