Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Борис Пастернак

 

Художник

1 Мне по душе строптивый норов Артиста в силе: он отвык От фраз, и прячется от взоров, И собственных стыдится книг. Но всем известен этот облик. Он миг для пряток прозевал. Назад не повернуть оглобли, Хотя б и затаясь в подвал. Судьбы под землю не заямить. Как быть? Неясная сперва, При жизни переходит в память Его признавшая молва. Но кто ж он? На какой арене Стяжал он поздний опыт свой? С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой. Как поселенье на гольфштреме, Он создан весь земным теплом. В его залив вкатило время Все, что ушло за волнолом. Он жаждал воли и покоя, А годы шли примерно так, Как облака над мастерскою, Где горбился его верстак. 2 Как-то в сумерки тифлиса Я зимой занес стопу. Пресловутую теплицу Лихорадило в гриппу. Рысью разбегались листья. По пятам, как сенбернар, Прыгал ветер в желтом плисе Оголившихся чинар. Постепенно все грубело. Север, черный лежебок, Вешал ветку изабеллы Перед входом в погребок. Быстро таял день короткий, Кротко шел в щепотку снег. От его сырой щекотки Разбирал не к месту смех. Я люблю их, грешным делом, Стаи хлопьев, холод губ, Шапки, шубы, дым из труб. Я люблю перед бураном Присмеревшие дворы, Присмиревшие дворы, Нашалившей детворы, И летящих туч обрывки, И снежинок канитель, И щипцами для завивки Их крутящую метель. Но впервые здесь на юге Средь порхания пурги Я увидел в кольцах вьюги Угли вольтовой дуги. Ах, с какой тоской звериной, Трепеща, как стеарин, Озаряли мандарины Красным воском лед витрин! Как на родине миньоны С гетевским: "Dahin!", "Dahin!", (*) Полыхали лампионы Субтропических долин. И тогда с коробкой шляпной, Как модистка синема, Настигала нас внезапно Настоящая зима. Нас отбрасывала в детство Белокурая копна В черном котике кокетства И почти из полусна. ----------------------- (*) "туда!", "Туда!" (Нем.) 3 Скромный дом, но рюмка рому И набросков черный грог, И взамен камор хоромы, И на чердаке чертог. От шагов и волн капота И расспросов ни следа. В зарешеченном работой Своде воздуха слюда. Голос, властный, как полюдье, Плавит все наперечет. В горловой его полуде Ложек олово течет. Что ему почет и слава, Место в мире и молва В миг, когда дыханьем сплава В слово сплочены слова? Он на это мебель стопит, Дружбу, разум, совесть, быт. На столе стакан не допит, Век не дожит, свет забыт. Слитки рифм, как воск гадальный, Каждый миг меняют вид. От детей дыханье в спальной Паром их благословит. 4 Он встает. Bека, гелаты. Где-то факелы горят. Кто провел за ним в палату Островерхих шапок ряд? И еще века. Другие. Те, что после будут. Те, В уши чьи, пока тугие, Шепчет он в своей мечте. Этого хоть захлебнись. Время пощадит мой почерк От критических скребниц. Разве въезд в эпоху заперт? Пусть он крепость, пусть и храм, Въеду на коне на паперть, Лошадь осажу к дверям. Не гусляр и не балакирь, Лошадь взвил я на дыбы, Чтоб тебя, военный лагерь, Увидать с высот судьбы. И, едва поводья тронув, Порываюсь наугад В широту твоих прогонов, Что еще во тьме лежат. Как гроза, в пути объемля Жизнь и случай, смерть и страсть, Ты пройдешь умы и земли, Чтоб преданьем в вечность впасть. Твой поход изменит местность. Под чугун твоих подков, Размывая бессловесность, Хлынут волны языков. Крыши городов дорогой, Каждой хижины крыльцо, Каждый тополь у порога Будут знать тебя в лицо.