Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Петр Андреевич Вяземский

 

Коляска

(Отрывок из путешествия, в стихах) Вместо предисловия Томясь житьем однообразным, Люблю свой страннический дом, Люблю быть деятельно-праздным В уединеньи кочевом. Люблю, готов сознаться в том, Ярмо привычек свергнув с выи, Кидаться в новые стихии И обновляться существом. Боюсь примерзнуть сиднем к месту И, волю осязать любя, Пытаюсь убеждать себя, Что я не подлежу аресту. Прости, шлагбаум городской, И город, где всегда на страже Забот бессменных пестрый строй, А жизнь бесцветная всё та же; Где бредят, судят, мыслят даже Всегда по таксе цеховой. Прости, блестящая столица! Великолепная темница, Великолепный желтый дом, Где сумасброды с бритым лбом, Где пленники слепых дурачеств, Различных званий, лет и качеств, Кряхтят и пляшут под ярмом. Не раз мне с дела и с безделья, Не раз с унынья и с веселья, С излишества добра и зла, С тоски столичного похмелья О четырех колесах келья Душеспасительна была. Хоть телу мало в ней простору, Но духом на просторе я. И недоступные обзору Из глаз бегущие края, И вольный мир воздушной степи, Свободный путь свободных птиц, Которым чужды наши цепи; Рекой, без русла, без границ, Как волны льющиеся тучи; Здесь лес обширный и дремучий, Там море жатвы золотой — Всё тешит глаз разнообразно Картиной стройной и живой, И мысль свободно и развязно, Сама, как птица на лету, Парит, кружится и ныряет И мимолетом обнимает И даль, и глубь, и высоту. И всё, что на душе под спудом Дремало в непробудном сне, На свежем воздухе, как чудом, Всё быстро ожило во мне. Несется легкая коляска, И с ней легко несется ум, И вереницу светлых дум Мчит фантастическая пляска. То по открытому листу, За подписью воображенья, Переношусь с мечты в мечту; То на ночлеге размышленья С собой рассчитываюсь я: В расходной книжке бытия Я убыль с прибылью сличаю, Итог со страхом проверяю И контролирую себя. Так! отъезжать люблю порою, Чтоб в самого себя войти, И говорю другим: прости! Чтоб поздороваться с собою. Не понимаю, как иной Живет и мыслит в то же время, То есть живет, как наше племя Живет, — под вихрем и грозой. Мне так невмочь двойное бремя: Когда живу, то уж живу, Так что и мысли не промыслить; Когда же вздумается мыслить, То умираю наяву. Теперь я мертв, и слава богу! Таюсь в кочующем гробу, И муза грешная рабу Приулыбнулась на дорогу. Глупцы! не миновать уж вам Моих дорожных эпиграмм! Сатиры бич в дороге кстати: Им вас огрею по ушам, Опричники журнальной рати, С мечом гусиным по бокам. Писать мне часто нет охоты, Писать мне часто недосуг: Ум вянет от ручной работы, Вменяя труд себе в недуг; Чернильница, бумага, перья — Всё это смотрит ремеслом; Сидишь за письменным столом Живым подобьем подмастерья За цеховым его станком. Я не терплю ни в чем обузы, И многие мои стихи — Как быть? — дорожные грехи Праздношатающейся музы. Равно движенье нужно нам, Чтобы расторгнуть лени узы: Люблю по нивам, по горам За тридевять земель, как в сказке, Летать за музой по следам В стихоподатливой коляске; Земли не слышу под собой, И только на толчке, иль в яме, Или на рифме поупрямей Опомнится ездок земной. Друзья! посу́дите вы строже О неоседлости моей: Любить разлуку точно то же, Что не любить своих друзей. Есть призрак правды в сей посылке; Но вас ли бегаю, друзья, Когда по добровольной ссылке В коляске постригаюсь я? Кто лямку тянет в светской службе, Кому та лямка дорога, Тот и себе уже и дружбе Плохой товарищ и слуга. То пустослова слушай сказки, То на смех сердцу и уму Сам дань плати притворной ласки Бог весть кому, бог весть к чему; Всю жизнь окрась в чужие краски, И как ни душно, а с лица Сначала пытки до конца Ты не снимай обрядной маски; Учись, как труженик иной, Безмолвней строгого трапписта, С колодой вечных карт в руках Доигрывает роберт виста И роберт жизни на крестах; Как тот в бумагах утопает И, Геркулес на пустяки, Слонов сквозь пальцы пропускает, А на букашке напирает Всей силой воли и руки. Приписанный к приличьям в крепость, Ты за нелепостью нелепость Вторь, слушай, делай и читай, И светской барщины неволю По отмежеванному полю Беспрекословно исправляй. Где ж тут за общим недосугом Есть время быть с собой, иль с другом; Знакомый песнью нам пострел Смешным отказом гнать умел Заимодавцев из прихожей; Под стать и нам его ответ, И для самих себя нас тоже, Как ни спросись, а дома нет! По мне, ошибкой моралисты Твердят, что люди эгоисты. Где эгоизм? кто полный я? Кто не в долгу пред этим словом? Нет, я глядит в изданьи новом Анахронизмом словаря. Держася круговой поруки, Среди житейской кутерьмы, Забав, досад, вражды и скуки Взаимно вкладчиками мы. Мы, выжив я из человека, Есть слово нынешнего века; Всё мы да мы; наперечет Все на толкучем рынке света Судьбой отсчитанные лета Торопимся прожить в народ. Как будто стыдно поскупиться И днем единым поживиться Из жизни, отданной в расход. Всё для толпы — и вечно жадной Толпою всё поглощено. Сил наших хищник беспощадный Уносит нас волною хладной Иль топит без вести на дно; Дробь мелкой дроби в общей смете Вся жизнь, затерянная в свете, Как бурей загнанный ручей В седую глубь морских зыбей, Кипит, теснится, в сшибках стонет, Но, не прорезав ни следа, В пучине вод глубоких тонет И пропадает навсегда. Но между тем как стихотворный Скакун, заносчивый подчас, Мой избалованный Пегас, Узде строптиво-непокорный, Гулял, рассудка не спросясь, И по проселкам своевольно Бесился подо мной довольно, Прекрасным всадником гордясь. Пегаса сродники земные, Пегасы просто почтовые Меня до почты довезли. Да чуть и мне уж не пора ли Свернуть из баснословной дали На почву прозы и земли! Друзья! боюсь, чтоб бег мой дальный Не утомил вас, если вы, Простя мне пыл первоначальный, Дойдете до конца главы Полупустой, полуморальной, Полусмешной, полупечальной, Которой бедный Йорик ваш Открыл журнал сентиментальный, Куда заносит дурь и блажь Своей отваги повиральной. Все скажут: с ним двойной подрыв, И с ним что далее, то хуже; Поэт болтливый, он к тому же Как путешественник болтлив! Нет, дайте срок: стихов разбега Не мог сперва я одолеть, Но обещаюсь присмиреть. Теперь до нового ночлега Простите... (продолженье впредь). 1826