Зотая поэзия. Литературный портал
Золотой век русской поэзии
Серебряный век русской поэзии
СССР - послевоенный период
Лирика Востока

 

Петр Андреевич Вяземский

 

Эпизодический отрывок из путешествия в стихах

Первый отдых Вздыхалова «Устал! Странноприимны боги! Я вам сейчас стишки скажу. Едва мои виляют ноги, Едва лорнетку я держу, И, уши опустя, Бижу, Товарищ мой в сиротской доле, Как я, бежать не может боле, И отдых в пользу я читал, Я три версты уж отпорхал; Мне, право, отдохнуть не стыдно, К тому ж и подлинник мой, видно, Стерн точно так же отдыхал. Так! Сесть мне можно без ошибки Под ароматный зонтик липки, Прельстясь красой картинных мест». Желудок между тем нескромный Ему журчит укорой томной, Что Йорик ел, а он не ест. И, кое-как собравшись с силой, Побрел он поступью унылой К избушке, в нескольких шагах Пред ним мелькающей в кустах; И силится в уме усталом, Свершая медленно свой путь, Хотя экспромтом-мадригалом Спросить поесть чего-нибудь, Чтоб жизнь придать натуре тощей Иль заморить, сказавши проще, В пустом желудке червяка. Он весь в экспромте был. Пока К нему навстречу из лачужки Выходит баба; ожил он! На милый идеал пастушки Лорнет наводит селадон, Платок свой алый расправляет, Вздыхает раз, вздыхает два, И к ней, кобенясь, обращает Он следующие слова: «Приветствую мольбой стократной Гебею здешней стороны! Твой обещает взор приятный Гостеприимство старины. В руке твоей, с нагорным снегом, С лилеей равной белизны, Я, утомленный дальним бегом, Приемлю радостей залог; Я истощился, изнемог. Как, подходя к речному устью, Томимый зноем пилигрим Не верит и глазам своим, Так я, и голодом и грустью Томимый, подхожу к тебе. Внемли страдальческой мольбе, Как внемлешь ты сердечной клятве, Когда твой юный друг на жатве Любить тебя клянется вновь! Клянусь: и я любить умею, Но натощак что за любовь? Май щедрый пестует лилею И кормит бабочек семью, Ты призри бабочку свою! Молю Цереру-Киферею: Моим будь щедрым маем ты, Не декабрем скупым и льдистым! И с сердцем и желудком чистым Стою пред взором красоты. Немного мне для пищи нужно: Я из числа эфирных лиц. Ты снисходительно и дружно Изжарь мне пару голубиц, Одних примет с тобой и масти; Да канареечных яиц Мне всмятку изготовь отчасти; И каплей, в честь твоей красе, Запью чувствительного спирта, Настойки в утренней росе Из глаз анютиных и мирта». Но между тем как стих к стиху В жару голодного запала Он подбирал, как шелуху, Или у музы на духу Грехи для нежного журнала, Иль, нашему герою в лад, Я подобрать в сравненье рад Еще вернее рукоделье — Как буску к буске в ожерелье, Иль легкий пух на марабу, Который ветерок целует, Колыша на девичьем лбу, — Он и не видит и не чует, Что перед ним нет никого И что Гебея тихомолком, Не понимая речи толком, В избу укрылась от него. Он, с воркованьем и приветом, Стучал напрасно в ворота: Ему мяуканье ответом В окно смотрящего кота. Такой прием ему не новость: У журналистов он не раз Людей испытывал суровость, Когда носил им напоказ Экспромтов дюжинный запас. И что ж? Читал себе и музе На запертых дверях отказ! С смиренной мудростью в союзе, И бед и опытов сестрой, Он и теперь прямой герой! Судьбе властительной послушно Он съел свой гриб великодушно И молча на Бижу взглянул. То есть, ведь речью фигуральной Я здесь про гриб упомянул, А то в судьбе своей печальной И за единый гриб буквальный Поэт бы с радости вспрыгнул. И от избы бесчеловечной, Где он Бавкиды не нашел, С тоской и пустотой сердечной Он прочь задумчиво побрел; Шатался, медленно кружился И наземь тихо повалился, Как жидкая под ветром ель; И тут, по воле и неволе, Перебирая травку в поле, С разглядкой стал щипать щавель. 1811(?)